"Мне всегда кажется, что поэзия есть нечто более страшное, нежели живопись, хотя последняя - занятие и более грязное, и более скучное. Но поскольку художник ничего не говорит и молчит, я все-таки предпочитаю живопись."

(Винсент Ван Гог)

Книги

Ван Гог

Рене Юиг, 1958 г.

Палящий зной превращал его в горящий куст. Дух его отдавался упоению и восторгу. Бесконечность панорамы становилась почвой для галлюцинаций. Жизнь, которую он чувствовал повсюду, начинала содрогаться, двигаться: она разрушала формы, бросала волны, стремилась выйти из берегов, как море под земной корой. Она все выбивала из равновесия: бесконечные пространства травы и листвы, бушующие вдали, движения земли, колеблющейся, дрожащей, клокочущей, движения листьев, путающихся и рвущихся в воздушном потоке. В каком-то всеобщем шатании все колебалось и опрокидывалось, стремилось друг к другу в перехватывающем дыханье восторге, в этом дыханье вселенной, свободной от всякого принуждения. Но пепел уже затемнял огонь. На картинах Ван Гога повсюду появлялись теперь краски ночи, и кипарисы, как темные языки пламени, возносились к небу. К концу лета то здесь, то там появились фиолетовые и бледно-синие тона, окутывающие оливы. Позади умирающих цветов слышалось потрескивание угасающего огня. Он содрогался: «Обеспокоен праздничным утром, обеспокоен зимним мистралем… После этого ужасного припадка в моей душе не осталось ни ясного желания, ни надежды. Я спрашиваю себя, не так ли чувствует себя человек, который с угасшей страстью спускается с горы, вместо того, чтобы на нее взбираться?»

Ван Гог обратился к сюжету, который он уже писал в 1882 году: «приготовляясь к долгому путешествию», старый отчаявшийся человек опускает голову на руки. От солнца нет и следа. Старик сидит у маленького камина, где дымится угасающее пламя.

Убежать бы на север, под родное небо, ему, преследуемому болезнью и отчаянным желанием победить. Тоска по молодости была так велика, что он говорил о том, чтобы вернуться к темным тонам в живописи, с которых он когда-то начинал. Он стремился утаить раны, нанесенные ему солнцем. В Овере, близ Понтуаза и недалеко от Парижа, Ван Гог находился под опекой доктора Гаше, врача, рекомендованного ему братом. Снова наступил май. Мы говорим уже о 1890 года. Неукротимая мощь его кисти описывала круги, как никогда прежде; впрочем, эти круги похожи скорее на волны, разбивающиеся о скалы. Если присмотреться, то видно, что прихотливые арабески прежних дней сменились теперь упрямым графизмом: маленькими, упругими, прерывистыми, почти принужденными штришками. Линия изломана и безжизненна. Чувствуется, что рука, ее мускулы и нервы больше не действуют. Его живопись могла бы стать мощнее, трагичнее, трогательнее. Но Ван Гог ощущал, что конец близок; он уже вступил на дорогу, ведущую вниз, под гopy. «Когда я возвращался сюда, я заставлял себя работать, хотя кисть почти валилась у меня из рук, и если бы я знал, чего я хотел, я написал бы уже три больших картины». Он еще стремился, еще чувствовал, может быть, талантливее и глубже, чем когда-либо, но рука не слушалась его. А что изображают эти картины? «Огромные распаханные пространства под облачным небом, и я, не сдерживаясь, старался выразить горечь и крайнее одиночество».

Google+ страница нашего сайта

Дизайн и разработка: bitforest.ru, karelbit.ru